Одинокое облако. Мирзо Турсун-заде 100 лет.

Для настоящего поэта это первый юбилей. Если его строки и дела не забудутся  и после этой даты, то открывается дорога к следующему юбилею – двухсотлетию. А уже тогда впереди - целая вечность. Пусть не все сочиненное сохранится: сито времени пропускает через себя только истинно крупные произведения, пусть это даже всего одна строка, повлиявшая на судьбу народа. И часто то, что при жизни поэта всем казалось великим, сито  отсеивает уже до первого юбилея.

О времени, как о справедливом и жестоком редакторе,  свидетельствует поэтическая судьба великанов персо-таджикской поэзии – Рудаки, Фирдоуси, Хафиза, Хайяма – наследником которых осознавал себя Мирзо Турсун-заде.

Благодаря таким как он, не прерывается волшебная нить поэтической традиции, которой не одно тысячелетие. Он умел быть и учеником, и почитаемым усто для современников – Мумина, Лоика, Гульрухсор и десятков других, писавших на дари. 

И для начинающих литераторов из других республик. Я был в их числе. Помню каждую встречу с ним.

Помню, как летом прилетел в Душанбе. В Союзе Писателей СССР меня

попутно попросили поторопить  устода со сдачей новой поэмы в московское издательство: плановые сроки срывались. Они знали, что его переводчик Семен Липкин уже давно в Душанбе, заканчивает перевод. Но работа затягивается. Я из аэропорта приехал с Мумином Каноатом  на дачу, где устод завершал работу над переводом. Подстрочный перевод он делал сам (или тщательно редактировал уже сделанный кем-то), а рядом за соседним столиком трудился Семен Липкин, превращая подстрочник в художественный перевод. Мирзо Турсунович поднялся нам на встречу, обнял, и я, увидев, как идет работа, даже не стал говорить о сроках издательских: они сами все это знали и торопились. Но поэт, тонко разбирающийся в нюансах русского слова, требовал более точной передачи оригинала, и потому приходилось переделывать перевод. Семен Липкин брал со стола устода уже отредактированную страницу подстрочника, нес к своему столу и приступал к своей части работы. «Семен меня замучил, - пожаловался Мирзо Тусунович – гонит во всю. Уже на четыре строчки меня обогнал».

За эту поэму через несколько месяцев Мирзо Турсун-заде получил высшую литературную премию страны.

В стихах, посвященных Мирзо Турсун-заде, я писал о всей великой плеяде того времени – куда вместе с устодом входили Расул Гамзатов, Кайсын Кулиев, Давид Кульгутдинов, Михаил Дудин, Мустай Карим. Все они - представители выживших в трагические времена народов, и это сказалось на общей тональности стихотворения. Каждого из них сравнил с одиноким облаком, стоящим над пустыней. Любая пустыня некогда  была цветущей горной страной с зелеными ущельями и снежными пиками. И облака не расставались со страной, проливаясь дождями и снегом.

Но время разрушает горы. Превращает в песок. В раскаленную пустыню. И ушли облака. И только одно усыхает, но пытается удержаться над пустыней.

С высот разрушенных уплыли облака

Одно стоит над брошенным песком.

Как грудь с последней каплей молока.

Грудь материнская,

с сухим соском.

Пески молчат. Размолотый гранит,

все, что могу, даю,

возьми прохладу. 

Пусть тень моя бессильна как проклятье,

но эту тень, пустыня, сохрани!

Я серый клок тумана

– твое небо,

что эта сушь – безбрежье постылое!

Когда уйду, скажи, моя пустыня,

 «Пустыня там, где облаком он не был.

Где не падала его тень».

Каждый, кто мыслит о народе, обязан чувствовать себя одиноким облаком, спасающим хотя бы одну травинку на земле. Этому учат нас великие Мастера.